После начала масштабных блокировок интернет‑сервисов и активной борьбы с VPN российские власти столкнулись с волной публичного недовольства, в том числе со стороны людей, которые прежде воздерживались от открытой критики. Многие впервые за все время большой войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают: нынешняя конфигурация власти подошла к черте внутреннего раскола, а силовой курс в цифровой сфере вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Сигналов о том, что у действующей политической системы накопились серьезные внутренние проблемы, за последние месяцы стало заметно больше. Общество уже давно смирилось с тем, что число запретов постоянно растет, однако в последние недели новые ограничения начали вводиться с такой скоростью, что к ним не успевают адаптироваться даже лояльные граждане и бизнес. Главное отличие нынешней волны запретов в том, что они напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия население привыкло к удобной цифровой инфраструктуре: несмотря на элементы «цифрового гулага», огромное количество услуг и товаров стало доступно быстро и относительно качественно. Даже военные ограничения сначала не разрушили эту модель: мало востребованные в России Facebook и Twitter исчезли без особого резонанса, Instagram продолжили использовать через VPN, а массовый переход из WhatsApp в Telegram прошел почти безболезненно.
Теперь же за считаные недели начало рушиться то, что казалось незыблемым. Появились длительные сбои мобильного интернета, затем была заблокирована работа Telegram, пользователей начали активно переводить в госмессенджер MAX, а под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение заговорило о пользе «цифрового детокса» и живого общения, но такая риторика плохо сочетается с укоренившейся цифровизацией повседневности.
Политические последствия происходящего до конца не осознаются даже в верхних эшелонах власти. Курс на ужесточение цифрового контроля продвигается силовыми структурами, прежде всего ФСБ, без полноценного политического сопровождения. Исполнители на нижних уровнях вертикали при этом нередко сами критично относятся к новым запретам. Над всей системой формально стоит президент, который одобряет решения силовиков, не вникая в технические и социальные нюансы.
В результате кампания по форсированным интернет‑запретам сталкивается с пассивным саботажем на более низких уровнях власти, вызывает резкую критику даже среди лояльных комментаторов и провоцирует тревогу бизнеса, местами переходящую в панику. Масла в огонь подливают регулярные масштабные сбои: вчерашние рутинные действия — оплата картой, перевод денег, отправка файлов, видеосвязь — вдруг оказываются невозможными.
Для рядового пользователя картина проста и мрачна: интернет нестабилен, видео не загружаются, позвонить сложно, VPN постоянно отключается, картой не заплатить, наличные не снять. Сбои устраняют, но ощущение уязвимости и страха перед следующими поломками никуда не исчезает.
Недовольство перед выборами и конфликт контуров власти
Общественное раздражение растет всего за несколько месяцев до думских выборов. Речь не о том, сможет ли власть формально обеспечить себе победу, — в этом почти никто не сомневается. Проблема в другом: как провести голосование без сбоев в условиях, когда информационный нарратив плохо контролируется, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений фактически переданы силовым структурам.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в развитии госмессенджера MAX и в политическом, и в финансовом плане. Но они много лет опирались на относительную автономность Telegram, на уже сложившиеся там информационные сети и отработанные правила игры. Основная электоральная и информационная коммуникация выстроена именно в этом мессенджере.
MAX, напротив, абсолютно прозрачен для спецслужб. Любая политическая или околополитическая активность там легко отслеживается и пересекается с коммерческими интересами. Для представителей власти использование такого канала означает не только привычную координацию с силовиками, но и резкое повышение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Тенденция, при которой силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, наблюдается уже давно. Но формально за выборы отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные службы ФСБ. При всей враждебности к зарубежным IT‑сервисам, этот блок недоволен тем, как именно силовики ведут борьбу в цифровой сфере.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их влияния на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение населения к власти, теперь принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают туманные военные цели в Украине и непонятные дипломатические маневры, что делает планирование избирательных кампаний еще более сложным.
В таких условиях подготовка к выборам все сильнее опирается на административное принуждение и технические механизмы контроля, тогда как работа с идеологией и содержательными нарративами уходит на второй план. Это автоматически снижает значение и ресурс внутриполитического блока.
Война открыла для силовиков новые возможности навязывать выгодные им решения под предлогом обеспечения безопасности в широком, почти неограниченном смысле. Однако по мере радикализации курса защита абстрактной «безопасности государства» все чаще достигается за счет вполне конкретной и частной безопасности — жителей приграничных регионов, бизнеса, чиновников среднего звена.
Так, в угоду цифровому контролю под угрозу ставятся жизни людей, которые могут не получить вовремя оповещение об обстреле, поскольку доступ к привычным каналам связи ограничен. Страдают военные, испытывающие проблемы со связью, и малый бизнес, завязанный на интернет‑рекламу и онлайн‑продажи. Даже проведение формально несвободных, но внешне убедительных выборов — задача, напрямую связанная с устойчивостью режима, — отходит на второй план по сравнению со стремлением к полному контролю над интернет‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные сегменты государственной машины чувствуют себя менее защищенными именно из‑за того, что государство постоянно расширяет контроль, готовясь к гипотетическим будущим угрозам. После нескольких лет войны в системе не осталось реальных противовесов ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного попустительства.
Публичные заявления главы государства демонстрируют, что силовые структуры получили от него фактический карт‑бланш на новые запреты. Одновременно эти же заявления показывают, насколько президент далек от сложностей цифровой сферы, плохо понимает ее нюансы и не стремится вникать в детали.
Элита против силовиков: чья возьмет?
При всей доминирующей роли силовиков политический режим институционально во многом сохраняет довоенную архитектуру. В нем присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, а также внутриполитический блок, усиливший свои позиции после перераспределения полномочий на внешнем контуре. Все это — группы, которые не одобряют курс на тотальный цифровой контроль и воспринимают его как угрозу собственным интересам.
Отсюда возникает ключевой вопрос: кто в итоге подчинит себе систему. Сопротивление со стороны элиты толкает ФСБ к еще более жестким действиям. Любые публичные возражения со стороны лоялистов лишь подталкивают силовиков к ужесточению курса и к расширению репрессивных практик, к попытке окончательно перестроить систему под собственные нужды.
Остается неясным, приведет ли дальнейшее давление к росту внутриэлитного сопротивления и если да, сможет ли силовой аппарат его подавить. Дополнительную неопределенность создает все более распространенное представление о «стареющем лидере», который не знает, как закончить войну или обеспечить победу, слабо понимает реальные процессы в стране и не готов вмешиваться в действия силовых ведомств, полностью доверяя «профессионалам».
Долгое время главным ресурсом президента была репутация сильного и контролирующего все лидера. Если он воспринимается как ослабленный и уставший, он перестает быть необходимым даже силовикам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в условиях войны вступает в активную фазу, а конфликт между силовым и технократическим контурами становится одним из ключевых сюжетов ближайших лет.
